Александр Хоменко: мы обязаны тем людям, которые принесли в жертву победы свои жизни

– Александр Андреевич, в 1945 году вы праздновали день Победы в Москве. Не обидно было, что вы здесь, а не в поверженном Берлине?
– Конечно, обидно! Обидно, что не дошел, что меня вырвали из-под Берлина, а ведь и полк наш был Берлинский, и стрелковая дивизия Берлинская, и шли мы на Рейхстаг. Причем осталось только подвести итоги, и вдруг такая командировка! 2 мая немцы сдали Берлин, а мы с адъютантом 22 апреля уехали с фронта, меня направили учиться в академию. 30 апреля уже был в Москве, поселился в общежитии… А 9 мая объявили о Победе.

– Что происходило в Москве, ведь тогда страна не могла себе позволить пышное празднование?
– Небывалое торжество и счастье, поголовно все братались! Накануне я познакомился со своей будущей супругой, а помог мне в этом фронтовой друг. 30 апреля я оказался в парке Горького, где проходила выставка трофейного оружия. Чего там только не было: самолеты, танки, орудия! И там меня разглядел капитан Шухман Марк Григорьевич. Стал меня расспрашивать, где я буду 1 мая: может, придешь ко мне? Там я и приметил студентку Московского химико-технологического института по имени Тамара. Одним словом, 9 мая мы праздновали уже вместе с ней на Красной площади.
Утром по радио объявили, что в 22.00 будет салют. Вечером все обнимались, толкались, было полно народу... Над Красной площадью висел дирижабль с флагом и портретом Сталина. В 21.00 раздались позывные радиостанции, потом наступила тишина. Был слышен только перезвон трамваев. Тогда по Красной площади, рядом с ГУМом, ходил трамвай. Потом была торжественная речь Сталина и салют. Мы с Тамарой были там до трех часов ночи. Один из самых эмоционально насыщенных дней в моей жизни.

– Есть еще один день в вашей биографии, который невозможно забыть, – первый день войны.
– Этот день разбил все мои детские мечты о небе, как и все остальные жизненные планы… Мы со школьным другом решили после окончания школы выучиться на бравых летчиков в скрипящих сапогах, но для военного училища нужно было ходатайство. Не преграда – от нашего райкома ВЛКСМ мы получили направление и поехали в Кременчуг. Поскольку мы приехали раньше, чем все остальные, нас назначали командирами учебных отделений. Нам было по 17 лет, а прибывшим ребятам – по 18–19 лет. Начали учиться с июня 1940 года и учились до июня 1941-го. 22 июня нас подняли по тревоге – мы ошалевшие и раздетые выскочили на плац и пытались понять, что происходит. Видим, что летают какие-то самолеты с крестами…

– Вы понимали, кто прилетел?
– Догадались. И до этого говорили, что, возможно, будет война… Но я не скажу, что мы были антинемцы, у нас не было такого чувства. Почему? Потому что вся предвоенная политика была умиротворяющая, она была сдерживающая, наша стратегия состояла в том, чтобы не давать повода, чтобы не стимулировать развязывание военных конфликтов. Ведь до войны были очень доверительные и дружеские отношения между СССР и Германией, были обмены знаниями в военной области, в экономике. Мы поставляли им сырье, от них получали различные товары. Проводили совместные военные учения на нашей территории и к ним ездили обучаться. Даже когда фашистская Германия оккупировала Польшу и Чехословакию, мы осуждали, но как-то сдержанно… Потом уже были доказательства, что поступали данные и в Генштаб, и руководству страны о том, что готовится война, про план Барбаросса… Командование военных округов, штабов, тех, кто стоял на границе, они же чувствовали, что на той стороне что-то шевелится, что военные силы накапливаются, тем не менее не придавали этому значения. И вот это закончилось тем, что на нас посыпались бомбы.

– Как вы с однокурсниками планировали провести 22 июня 1941 года?
– Накануне мы готовились идти в увольнение в кино. А утром нам дали 30 минут на сборы, потом команду «строиться», и мы пошли на аэродром. Наше училище располагалось в самом городе, а аэродром – в пригороде. Там горели разбитые самолеты. Их осталось совсем немного, поэтому наше обучение закончилось. У меня на тот момент было только два вылета.

– Показательно, что фашисты разбомбили только аэродром с техникой, разведка у них была на высоком уровне.
– Конечно, они все знали, у них были наводчики, они готовились серьезно, а мы сдержанно, ну вот и откатывались потом… сдержанно.

– Может быть, поэтому вы после войны пошли в разведку?
– Так сложились обстоятельства. Добровольно в разведку шли только оперативные войсковые разведчики, кто формировался на фронте. А вот в стратегическую, генштабовскую и политическую разведку никто не писал заявление: «Прошу принять меня…», туда людей отбирали. После Общевойсковой академии я был назначен в Таврический округ, в мой родной Крым, а вот жену – научного работника Курчатовского института с работы не отпускали. Так вот, вызвали меня в отдел кадров и предложили «обучатся специально для важной зарубежной работы», но не говорили, что это разведка.

– А вы не догадывались, что это за предложение?
– Нет, но поскольку моя жена осталась в Москве, то я подумал, что ничего страшного не случится, если вернусь обратно, и согласился. И вместе с пятью слушателями Академии Фрунзе попал во второй набор военно-дипломатической академии. Собрали 800 человек со всех фронтов, по 200 человек на каждый из четырех курсов. Высшее руководство страны решило, что сплав фронтового опыта и фундаментального образования в будущем обеспечит Вооруженные силы грамотными командирами. Мы же прошли войну без нормальной военной подготовки. У меня, например, было училище с ускоренным обучением, хотя войну я закончил в 22 года в должности командира полка! После одной академии я попал в другую, она называлась Академией Советской армии и особо не афишировалась.
Разведка всегда была: стратегическая, экономическая, практическая, научно-техническая, бытовая, и она будет всегда. Разведка существовала со времен Адамы и Евы. Ева же следила за Адамом, как бы он не ловчил…

– Когда вы стали «выездным» и куда?
– После того как я окончил академию, я должен был ехать в Бельгию как военный атташе. Стали проверять и обнаружили, что моя супруга обладает важными секретами и ее нельзя выпускать раньше, чем она все это забудет. Оказывается, у нее была подписка о неразглашении, она мне ничего и не говорила. В результате ей пришлось переходить в обычный НИИ и отработать там положенные два года.

– Разве не интересно было узнать, чем жена занимается? Какой-то вы разведчик нелюбопытный…
– Вы знаете, я такого поворота даже не ожидал. Она работала с двумя Курчатовыми – Игорем и его братом, они были руководителями – и все время говорила: «Вот Игорь Васильевич такой интеллигентной породы, такой симпатичный…» То, что в НИИ разрабатывалась атомная бомба, мы, что называется, «не догоняли». Жена рассказывала про лабораторные испытания, она должна была соединять один химический элемент с другим, обнаруживать третий и все записывать. А зачем? Никто не задумывался.
Зато за эти два года я получил колоссальную подготовку, потому что начал работать в информационно-аналитическом управлении, куда поступали все сведения из зарубежных источников. Сначала у меня не получалось составлять аналитику, меня все время правил руководитель, но это была такая школа!
– И сразу первая страна – Швейцария, центр мирового шпионажа!
– До 1954 года Швейцария не давала разрешение на открытие аппарата военного атташе. Вообще, швейцарцы всегда к нам относились очень предвзято, напряженно, при всей их декларируемой нейтральности. Если американцы в 1933 году установили с нами дипломатические отношения, то швейцарцы – в 1946-м. И то согласились только на открытие миссии, и туда прибыл не посол, а посланник нашего правительства. Когда мы приехали в 1954 году, там был еще Молочков Федор Федорович, известный дипломат и мидовский протоколист, который работал еще с Молотовым и Сталиным. Поэтому мы, два полковника, приехали первыми как аппарат военного атташе.
Мой интерес был в изучении швейцарской милиционной системы вооруженных сил. Это значит, что все военнообязанные (от 21 года до 60 лет) после предварительной подготовки, держали в доме обмундирование, вооружение и боеприпасы. Если, не дай бог, объявят боевую тревогу, каждый швейцарец должен в считаные часы прибыть в указанное место и занять оборону. В то время Швейцария могла единовременно поставить «под ружье» 850 тыс. человек, тогда как численность вооруженных сил Италии, Франции или Великобритании составляла примерно по 450 тысяч.

– Именно в Швейцарии у вас произошла встреча с бывшим военным летчиком-асом, который передал вам кинокассету и карту территории Западной Германии, где располагались американские военные базы.
– Да, и меня тогда это несколько насторожило…

– Вы как обычный советский человек боялись провокаций?
– И сейчас боимся, военный контрразведчик всегда нежелательный элемент, так или иначе его всегда стараются скомпрометировать, подсунуть фальшивый документ, что-то против него сделать. Поэтому когда этот немец прибыл, я подумал, что это, конечно, провокация. А он начал рассказывать, где развертываются американские военные базы, на которые завозятся ракеты с ядерными боеголовками! Я ему – не может быть, дайте ваши координаты, как с вами связаться? Он мне – я с вами нигде не хочу встречаться, я знаю, чем это кончается. В результате документы оказались очень ценными. В то время в Германии у нас тоже работали люди, но им, естественно, ограничивали доступ – сюда вам нельзя, туда не надо… А он поснимал со своего самолета то, что никто не мог нам дать.

– Вас наградили за добытые ценные сведения?
– Просто сказали «спасибо», моих заслуг здесь нет.

– ??????
– Ну, хорошо, я проявил определенную квалификацию… Он, летчик – здоровый такой, рыжий, настоящий фриц, – зашел на территорию посольства не через центральные ворота, где стоит будка с охраной, а снизу с речки, через калитку и смешался с нашими сотрудниками, никто даже ничего не понял. И вдруг подходит к дежурному: «Хочу поговорить с военным атташе». Он не был коммунистом, не требовал вознаграждения – единственное, что он хотел, чтобы советское высшее руководство приостановило подготовку к следующей войне. Он не хотел больше воевать. И не хотел, чтобы воевали его дети.

– В своей книге «Записки генерала ГРУ» вы так тепло пишете о своих фронтовых конях, один из них вынес вас из-под пулеметного обстрела. Где вы научились общению с лошадьми, не говоря уже о верблюдах-бактрианах, которые каким образом оказались в составе вашей дивизии?
– На фронте я осваивал все, что летало, ползало, двигалось, таскало… Подводили коня, – «Садитесь, товарищ майор», – я и садился. Я вообще был спортивный человек, а не рыхлый, заученный интеллигент, – наоборот. Помню, в 1943 году захватили мы трофейную штабную машину, а я никогда не ездил за рулем. Заходим внутрь – красота, скамеечки, карты, телефоны… Кто-то из ребят ключ повернул – заводится! Я сел за руль, включил скорость, выключил и поехал. Или появился немецкий мотоцикл «Цундап», не цепной, а с коленчатым валом, я стал пробовать, носился на нем по грязи.
А 140 верблюдов нам дали, когда мы в 1942-м третий раз формировали 248-ю дивизию. Дело было под Астраханью, в Сталинграде тогда шли бои. Лошадей у нас было штук двадцать, они были нужны, чтобы таскать пушки и повозки, но их не хватало, они же гибли. До Берлина дотопало два верблюда, тощие, вся шерсть об лямки вытерлась. Мне потом ребята рассказали, меня же в Берлине не было, что население германской столицы некоторое время пребывало в шоке. Они решили, что в Берлин вошли… монголы!

– 7 октября 1943 года вы были награждены орденом Александра Невского «за смелые и решительные действия, нанесение противнику серьезных потерь в живой силе и технике». Неужели вам на войне не страшно?
– Не могу сказать, что страха не было, самозащита была, была настороженность, но паники не было. Происходит мобилизация второго сознания. Может, «виной» тому был мой возраст или лихаческий одесский характер?.. Мы же в детстве с приятелями ночью ходили на кладбище, воспитывали характер. До десяти лет у меня была очень хорошая школа одессита: коллективные драки, мелкая предприимчивость.

– Разные люди попадали на фронт и по-разному себя вели…
– Конечно, приходили «необстрелянные», и когда начиналось наступление, то половину убивало, другие становились инвалидами. Оставшиеся понимали, что их тоже могут убить, сразу начиналась паника и самострелы. Солдаты договаривались между собой и через тряпки простреливали друг другу мягкие ткани. Это приобрело массовый характер. Поступил приказ это остановить. Как остановить? Расстреливать. С человеческой точки зрения это жестоко, но это законы войны. В войну все жестоко. А когда забрали тысячу моих ребят летчиков, сто человек послали в училище, куда и я попал, а 900 погибли под Харьковом, разве это не жестоко?! А сколько тысяч и тысяч шли в наступление и гибли. А 27 млн человек, которых мы потеряли, а противник – 6 млн! Это разве не жестокость?
Когда мне говорят: «Мы в долгу перед вами, вы защитник, благодаря вам и так далее…» Я всегда отвечаю: «Да, мы воевали и все делали для победы и остались в живых. Но мы обязаны тем, кто остался там… Это они создали щит, отдали самое высокое – свою жизнь, а нам повезло. Мы все – живые и оставшиеся в живых – обязаны тем людям, которые принесли в жертву победы свои жизни». Вот это самое главное.