Жизнь как по нотам

– Денис, вас сложно застать в Москве – настолько плотный у вас гастрольный график. Вы объехали весь мир, а комфортная ли для жизни наша столица, например, для вас?
– Я, слава богу, успел застать старую Москву. С пяти лет я каждый год с бабушкой и дедушкой ездил в Сочи через Москву. Поход в Елисеевский гастроном – и все купе в пепси-коле, конфетах и сырокопченой колбасе. Это был такой кайф ехать с этим набором к морю! Но было это много лет назад, и в другой стране…
А у нас до сих пор продолжается эта катастрофа – нет прямого сообщения между городами, которые находятся в пятистах километрах друг от друга, не говоря уже о самолетах. Невозможно, грубо говоря, попасть напрямую из Оренбурга в Пермь; нужно ехать в Москву, а оттуда возвращаться в Пермь. Это же маразм!
Так вот, когда я выходил из поезда на Ярославском вокзале, то сразу на площади трех вокзалов у меня возникало ощущение образа москвича. Он шел в начищенных ботинках, красиво подстриженный, была в нем некая стать, сразу видно – москвич!

– Скорее всего это были нарядные командированные…
– Может быть, и так… Но мне хотелось быть таким же. Потом это ощущение полностью исчезло, когда там появились бомжи, цыгане… С другой стороны, ты понимаешь, что Москва стала мегаполисом, по темпо-ритму она близка Нью-Йорку, а то и перехлестнула его, но, к сожалению, полностью исчезла московская аура. О Москве я могу говорить бесконечно, потому что я очень ее люблю и хочу, чтобы ее дух возвратился. Есть еще кусочки старой Москвы, которые, к счастью, остались, и я туда хожу…

– Вы по-прежнему живете с родителями?
– Да, конечно. У меня есть квартира, но у меня такой график, что я в Москве всегда проездом. Успеваю только встать под душ и переодеть рубашку и уехать на другие гастроли.

– Похоже, вы человек домашний, а в самолетах еду заказываете?
– Нет, перестал. Иногда беру с собой.

– Представляю себе, садитесь в бизнес-класс и…
– …разворачиваю пакетики с огурчиками, котлетками, а вот и курочка с чесночком! Было такое! Я прилетел из Японии, и тут же мне надо было лететь в Америку, а это десять часов лету. Понятно, что придется перекусить, вот родители мне и завернули, как раньше в поезд. Летел американской компанией, они до-о-олго на меня смотрели… Пришлось все съесть, потому как в США еду не пропускают, а я бы и там это же поел. Ни один ресторан не заменит домашнюю еду, потому что в нее надо вкладывать себя!
На днях меня позвали на какое-то мероприятие, шоу с фэшн-фуд, ручная работа, трюфеля и еще черт знает что! Редкая дрянь, я убежал оттуда домой нормально поесть.
– А что было самое гадкое, что вы когда-либо ели?
– Мне приходилось есть и лягушек, и медвежатину. Вообще я гурман и знаю, что такое вкусно и очень вкусно благодаря своим родителям. Папа готовит потрясающе. Надо понимать, что мы, русские люди, никогда не будем закусывать тараканом. Я почему-то не могу понять маслины и эти…оливки, не ем, я их …боюсь.

– А такое чувство, как обоняние, как у вас работает?
– Я настолько падок на запахи! Мало того, я помню запахи разных периодов своей жизни, могу с точностью до даты сказать, где, в каком месте, как пахло. Я – человек со странностями, например, в детстве я запоминал фамилии всех членов Политбюро, знал, кто есть кто и какой пост он занимает. Я жил рядом с центральной площадью, где проходили демонстрации и там вывешивали портреты всех наших социалистических вождей, а я каждый день мимо них ходил в школу. Я точно знал, это Воротников, это Чебриков, это Алиев, Пономарев, Кузнецов. Потом уже я познакомился со старыми членами Политбюро и рассказал им про свое детское хобби. К чему я это?
Я помню запахи своего детства, специально не продаю свою квартиру в Иркутске, не делаю там ремонт, все оставил как есть. Вот атмосфера моего детства, там запах моей улицы Ленина, улицы Марата, где до сих пор растет сирень. Я прохожу, и у меня наворачиваются слезы, пусть это и очень сентиментально...

– Перед выходом на сцену никакой случайный запах не может нарушить ваш настрой?
– Перед сценой это невозможно, потому что я весь сам надушен и глубоко убежден, что пианист, выходящий на сцену Большого зала консерватории играть Шопена, что-то романтическое, должен выходить в белой рубашке и белой бабочке, фраке и лаковых ботинках.

– Наверняка вы хорошо помните свой первый «настоящий» концерт?
– Он был домашний, а потом постоянно повторяющийся, как домашний абонемент. У нас всегда было огромное количество гостей в доме. Я устраивал спектакли, включавшие в себя пародии, игру на разных музыкальных инструментах, начиная с фортепьяно, продолжая аккордеоном, гитарой, скрипкой, трубой и саксофоном, делал такой моноспектакль. Многие мечтали попасть в нашу квартиру и посмотреть на это представление. По городу пошел слух, что появилось нечто… Он проник в школу, потом в музыкальную школу.
Я ненавидел заниматься, но мне так нравилось выступать перед кем-нибудь, во мне что-то раскрывалось, никакого стеснения или детского зажима. Я помню свой первый концерт с оркестром в восемь лет, я играл Гайдна. Пришел я очень важный на репетицию и стал подсказывать группе альтов, что здесь, вот в этом месте, надо сыграть немножечко поярче. Там сидели седые головы – Иркутский симфонический оркестр, – и они шкету с абсолютным спокойствием ответили: «Где? Вот в этом месте? Обязательно, маэстро».

– Они же знали, чей вы сын.
– Конечно, они подыграли, все они прекрасно знали моего папу. Но я долго спал счастливый, еще бы, я поработал с оркестром! Хотя там была накладка, уже сейчас не разберешь, по чьей вине, но успех был грандиозный, огромное количество цветов и поздравлений.

– Весь партер был засажен друзьями и подружками с цветами!
– Точно, всех со двора и школы позвал. У меня кличка была – Пианист. «Что, идем сегодня на Пианиста?» На свои концерты всю шпану собирал футбольно-хоккейную, дворовую, половина уже в тюрьме сидит. У меня разные знакомые были – от первых вымогателей-бандюков и алкоголиков до детей министра угольной промышленности и детей директоров Сбербанков. Разные были сословия, со всеми дружил одинаково. А друзья, которые были в детстве, ими и остались. Сейчас стал более разборчив в приятелях, раньше считал, что все такие хорошие…

– Тогда, может, у вас есть любимое животное?
– Никогда у меня не было животного, и не было такой мании в детстве, чтобы я кого-то просил купить. Хотя я обожаю наблюдать за животными, мне страшно интересен их мир. Меня много раз приглашали на охоту, но я никогда не буду их убивать, а во-вторых, у меня нет времени поехать. Я часто смотрю телеканалы про животных, у нас с ними много общего. Например, поступки, как они выбивают место под солнцем, как дерутся за добычу, я говорю сейчас про хищников, как бьются за свою женщину.

– Когда завидный жених превратится в завидного мужа, а то у нас уже и невесты закончились…
– Если бы мне кто сказал… Я сам не знаю, когда мне превратится в завидного мужа, никто не может об этом сказать. Ненавижу планировать, несмотря на то, что наша профессия вынуждает это делать. Я знаю свое расписание, но с другой стороны… Я знаю, что завтра буду во Франкфурте и буду репетировать с оркестром, но что будет до и после, что касается моей личной жизни, я не знаю.
– А кто был вашей первой любовью?
– Я настолько влюбчивый человек… Меня не отдавали ни в ясли, ни в детский сад, только домашнее воспитание. Когда я родился, все бабушки уволились с работы, полностью посвятив свою жизнь мне. Это было детство с гувернанткой, домработницей, была учительница по английскому языку и две бабушки. Целая индустрия под названием «Семья» работала на меня. Самый решающий шаг был сделан в 1991 году, когда моя семья переехала в Москву в однокомнатную квартиру и полную неизвестность. Это был семейный подвиг, и результат только начинает проявляться.

– Неплохой, надо сказать, получился результат, а что с любовью все-таки?
– Девочка из Иркутска, ее звали Настя. Я о чем говорю? У меня было домашнее воспитание, но, с другой стороны, меня всегда тянуло на улицу. Когда подрос, стал собирать спортивные команды, этакий был культмассовый сектор. И когда я пришел в первый класс и увидел такое количество девочек, у меня в тот момент все в голове перевернулось, и я стал сразу всех целовать без разбору, красивая, некрасивая… Ко мне сразу прилипла кличка – «Мацуйка-поцелуйка». Со всеми моими девушками, с которыми у меня были романы, со всеми остались гениальные отношение, они все мои подружки, и они все, ну, как команда.

– Вы были на Каннском фестивале, вы там частый гость?
– Я на разных кинофестивалях был, мир кино мне вообще близок, люблю актеров и режиссеров. В прошлом году был какой-то закрытый вечер или презентация, не помню… Были звезды кино, Мадонна, я играл. Я много играю закрытых концертов для высокопоставленных особ с младшего возраста – для Папы Римского играл, для английской королевы, играл в штаб-квартире НАТО, в ООН, для меня это не то чтобы – «ох». Я не разделяю свою публику на принцесс и работников больниц, они для меня единая публика. Последний концерт был в Сент-Джеймском дворце в Лондоне. Там была вся королевская семья, был Горбачев. Михаил Сергеевич подошел ко мне после концерта и сказал (пародируя): «О, ты стал лучше играть!»

– А вы – человек с претензиями или сделаете вид, что ничего не произошло, когда не соблюден райдер артиста?
– Понимаете, в чем дело, для меня домом на много лет стали аэропорты, вокзалы, отели, концертные залы. И там я должен иметь какой-то домашний уют, домашнюю кухню, рядом должны быть близкие люди, которые меня поддерживают. Я прилетел из Чикаго на юбилей к Гергиеву, приземлился в 16.30, а в 19.00 уже концерт. Но надо понимать, что публику не интересует, что ты только что прилетел, они заплатили деньги и ждут: здесь и сейчас что-то должно произойти. Поэтому, когда ты на гастролях, у тебя все должно быть: бассейн, корт, спарринг-партнер, телевизор и рояль, где ты можешь позаниматься.

– Сказался ли мировой кризис на гонорарах классических музыкантов?
– Я всегда себя неловко чувствую, когда речь идет о гонорарах и деньгах. Да никакого кризиса нет, это все больше паника. Я сейчас месяц был в Европе и Америке и слово «кризис» слышал только один-два раза и то, от русских. Его нет ни на телевидении, ни в газетах. Все знают, что в Детройте встал практически весь автопром, но все понимают, что это временно. Да, люди остались без работы, об этом надо трубить, но прежде всего надо думать, как выйти из этой ситуации. Что касается классических концертов, то, по моим подсчетам, их даже стало больше. Везде, а в России точно. У меня и до этого было все не так уж плохо, так что я благодарен судьбе за то, что появилась новая публика в залах.

– В каких отношениях вы с компьютерными технологиями, с какой страницы у вас загружается Интернет?
– У меня всегда с собой ноутбук. В «Одноклассниках» не сижу, но почту проверяю. А загружается Интернет со страницы «Спорт-Экспресса». Когда в долгой разлуке с родиной, то всегда смотрю наши советские кинокомедии – гайдаевские, рязановские, михалковские фильмы. Жанр комедии настолько архисложен, что за последнее время не снято ни одной нормальной комедии, которую хотелось бы пересмотреть еще и еще раз. Хотите загадку? Недавно меня спросил знакомый виолончелист из Нью-Йорка: «Как называется фильм, где мужик из «С легким паром» убивает бабу, которая ведет «Давай, поженимся»? – «Жестокий романс»!»

– А в чем бы вы себя еще хотели попробовать, чему научиться?
– Мне до сих пор предлагают в кино сняться. Но я понимаю, что все наши беды идут от того, что мы лезем не в свое дело. На скрипке никогда не буду играть. Многие не понимают, насколько сложный, каторжный этот инструмент. Я никак не могу научиться рисовать. Я не могу понять, как это делают другие, но буду пытаться, я человек упертый, но боюсь, что это напрасно, чего нет, того нет.