Да здравствует Москва!

Официально программа празднования юбилея пока не составлялась. Власть хранила полное молчание, а инициативные «москвитяне» разрабатывали свои варианты «национального народного торжества» и достойной подготовки к нему. Поэт М.А. Дмитриев предлагал поместить на московских достопримечательностях таблички с кратким пояснением, что это за место, дабы малограмотные москвичи лучше узнали свою историю. Например, табличка у Чистых прудов напоминала бы, что «здесь 700 лет назад был двор боярина Кучки» и т.п.
Самый  обширный замысел юбилейных мероприятий составил историк
М.Н. Погодин. Предлагая не делать из праздника однодневное торжество, он призывал прогрессивную общественность приложить силы на издание фундаментальных трудов по истории Москвы, ее храмов, обычаев, сословных нравов, фабрик и больниц, «филантропии», выдающихся памятников и учреждений, таких как Московский университет, Почтамт, Английский клуб, Воспитательный дом. Художник Погодин приглашал восславить Москву в ее панорамных видах и написать портреты «знаменитых москвитян». Нехорошее предчувствие у него все-таки было: «Мы поговорим теперь, покричим, еще с большим удовольствием поспорим, а дело сделать не поспеем».
Встал вопрос и о дате торжества. Все единогласно считали, что юбилейная дата должна соответствовать первому упоминанию о Москве в летописи, то есть дате встрече древних русских князей – Юрия Долгорукого и его союзника   Святослава Ольговича, князя Новгород-Северского. Но точного дня в летописи не указано. Карамзин считал, что это произошло
28 марта, того же мнения придерживался и Погодин. Однако молодой историк Иван Забелин, ссылаясь на летописное упоминание, будто встреча русских князей состоялась в «день пяток на Похвалу Святой Богородицы», вычислил, что эта встреча была 4 апреля. Весной 1847 года «москвитяне» и собирались праздновать свой юбилей, уподобив его пиршеству русских князей. Оставалось получить согласие властей. В августе 1846 года, когда государь с наследником прибыли в Москву, профессор Московского университета С.П. Шевырев попросил министра разрешить Москве отпраздновать свой юбилей «по примеру западных народов». А московский генерал-губернатор А.Г. Щербатов обратился с той же просьбой к самому царю. Тот будто бы ответил: «Празднуйте, как хотите, и делайте, что хотите».
И хотя к составлению официальной программы праздника «москвитяне» допущены не были, они начали строить радужные планы трехдневных торжеств: в первый день «церковное торжество с иллюминацией». На второй день – «торжество ученое» в Московском университете и бал у генерал-губернатора с иллюминацией, на третий день – «торжество народное» с обильными угощениями, а вечером – бал в Благородном собрании и опять же иллюминация. Того, что произошло в действительности, не ожидал никто.
31 декабря 1846 года явилось официальное распоряжение праздновать московский юбилей…1 января 1847 года. Военный министр князь А.И. Чернышев уведомил московского губернатора, что государь «высочайше повелеть соизволил» праздновать 1 января как «первый день наступающего восьмого столетия со времени исторического значения столицы», то есть первый день юбилейного года. «По случаю зимнего времени» празднование требовалось ограничить «торжественным молебствием в соборе и иллюминацией города».
Назначенная дата исключала возможность всенародного празднования. В один день в Москве справляли сразу три больших торжества – юбилей, Новый год и память св. Василия Великого, когда весь православный люд находился в храме на 1-й Тверской-Ямской, а менее благочестивые москвичи приходили в себя после новогоднего пиршества. Было разрешено лишь церковное празднование, а в храме гражданские лица не могли произносить речей. Никто не успел подготовиться и составить дополнительную, «местную» программу, ибо общественность ожидала празднование весной. Так «всенародное празднование» было сведено к сугубо московскому торжеству с полным пресечением какого-либо «вольнодумия».
И только Церковь, оказавшаяся единственным очагом московского праздника, выдержала достойный уровень. Главный праздничный молебен состоялся в кафедральном Чудовом монастыре в Кремле. Утром
1 января под звон колоколов Ивана Великого св. Филарет, митрополит Московский, огласил молитву, составленную им к празднику, а в проповеди, словно в утешение славянофилам, святитель говорил о мессианском значении Москвы для России и о Богохранимости ее истории.

Вечером состоялась вторая часть официального торжества – «праздничная иллюминация». На Кремлевской стене, на памятнике Минину и Пожарскому, у дома губернатора на Тверской, в Новодевичьем монастыре и на здании Московского университета расставили горящие сальные плошки. На кремлевских стенах и зубцах их выложили «огненной лентой» в таком порядке, чтобы они составляли узоры или какие-то светящиеся надписи. Насколько все это было убого, свидетельствует воспоминание  москвича, которому в юбилейный год было всего семь лет: «Вечер. Я стою за воротами нашего домика на Малой Царицынской улице близ Новодевичьего монастыря. Ярко пылают две-три сальные плошки. Я понимаю и радуюсь: это празднуется семисотлетие Москвы».
Иллюминация заключалась и в том, что к некоторым зданиям прикрепили транспаранты с цифрами из светящихся огней «1147» и «1847». А по сторонам памятника Минину и Пожарскому построили две деревянные пирамиды: на одной начертили «1612», на другой – «1812». Народ, не подозревавший о юбилее, думал, что это увеселительные балаганы для показа живых картин. Затем юбилей был перенесен в дома истинных москвитян, за праздничный стол с шампанским и самоваром, где провозглашали тосты за Москву.
Неожиданно еще одно праздничное мероприятие состоялось через месяц. 21 февраля в зале Благородного собрания, что в Охотном Ряду, прошел благотворительный вечер с шарадами – «живыми картинами» о Москве, сочиненными Ф.Н. Глинкой.
И последним центром неофициальных юбилейных торжеств стала знаменитая, чудом сохранившаяся до наших дней Погодинская изба на одноименной улице близ Плющихи –­ дом, где жил историк  М.Н. Погодин. Здесь 28 марта 1847 года собрались его друзья – Шевырев, Снегирев, Хомяков, Киреевский и отметили память древнего княжеского пира столь же сильным обедом. Аксаков и  Дмитриев прочитали свои стихи, написанные к «несостоявшемуся» юбилею.
Тем не менее это первое историческое торжество в честь Москвы осталось в памяти как «литературный юбилей», ибо Москву прославляли в стихах, поэмах, очерках, статьях.
 Этот юбилей оказался единственным в дореволюционной истории Москвы. Ее следующий праздник отмечали ровно через сто лет, когда чествовали 800-летие Москвы, только что одержавшей великую победу над фашизмом. А в третий отмеченный – 850-летний юбилей Москвы были воплощены мечты дореволюционной московской интеллигенции – от создания памятных табличек на исторических достопримечательностях и написания краеведческих трудов до трехдневных всенародных торжеств.