Мороженое с «шампань-коблером»

Историческая фраза «Нельзя победить народ, который зимой ест мороженое» приписывается и Черчиллю, и Бисмарку, и многим другим историческим деятелям – настолько она популярна и красноречива. Но тем не менее мороженое по преимуществу летнее лакомство. Не зря же именно сейчас в столице на 31 площадке проходит фестиваль «Московское мороженое» (он продлится до 10 июля, в рамках фестиваля российские производители предлагают горожанам попробовать более 150 видов этого десерта).


1 Дорога в «Космос»

О популярности ледяного десерта говорит хотя бы изобилие специализированных кафе, существовавших во времена СССР. Ни один десерт такого не заслужил. Не было ни кафе-пирожных, ни кафе-печений, ни кафе-пастилы. А вот кафе-мороженое существовали, и притом в большом количестве, практически во всех крупных российских городах.

В Москве их было около десятка, но самым известным и самым престижным считалось кафе «Космос» в начале улицы Горького (ныне – Тверская). Оно было открыто в 1961 году на месте опять-таки кафе-мороженого «Арктика», открытого несколько раньше, в конце тридцатых годов.

Впрочем, скорее это было просто-напросто переименование, совершенное в честь запуска в космос первого космонавта Юрия Гагарина, а также торжественной встречи его москвичами, которая состоялась именно здесь, на тогдашней улице Горького.

Наибольшей популярностью пользовалось здесь мороженое «Планета». Оно представляло собой шарик шоколадного мороженого, политый шоколадным соусом, посыпанный молотыми орешками и украшенный печеньем. Фирменное же мороженое «Космос» отличалось незамысловатостью исполнения – обычный шарик сливочного мороженого, политый шоколадной глазурью.
К мороженому брали кофе и различные бодрящие напитки, например, ликер или коньяк. Но самой большой популярностью пользовался коктейль «шампань-коблер», давно уже исчезнувший из коктейльных карт московских заведений. Неудивительно – больше не выпускается один из ключевых ингредиентов, ликер «Южный». Кроме него в коктейль входили коньяк, сахарный сироп, лед и советское шампанское, чаще всего полусладкое. Гадость, конечно, была несусветная, приторная. Но зато сколько шику!


2 Второе открытие шашлычной


Еще одним знаковым местом московского летнего общепита была шашлычная в парке «Сокольники». Многие считают, что ее построили к прибытию в Москву американского президента Ричарда Никсона и тогда же произошло ее торжественное открытие. Это не совсем так. Шашлычную соорудили в 1957 году, когда «Сокольники» готовили к проведению Первой Американской национальной выставки и в процессе этой подготовки создавали в старом парке современную потребительскую инфраструктуру. Тогда же ее и открыли, и тогда же она начала обслуживать своих первых клиентов.

Но в 1959 году, когда во время проведения Американской выставки Никита Сергеевич по-хозяйски водил аллеями «Сокольников» своего заокеанского коллегу, шашлычную открыли повторно – натянуть белую ленточку, а потом перерезать ее было делом несложным. Совершив этот ритуал, товарищ Хрущёв и господин Никсон отправились на кухню – знакомиться с тонкостями приготовления диковинного русского блюда.

Тогда же, на выставке москвичи познакомились с невиданным ранее летним же прохладительным напитком – пепси-колой. Сам Никита Сергеевич, не искушенный в законах буржуйской рекламы, под объективами теле- и фотокамер отведал пепси из фирменного стаканчика, после чего этот сюжет на протяжении долгого времени не покидал западные СМИ. В то время рекламный слоган «Пепси» звучал так: «Будь общительным, пей пепси». Неудивительно, что в большинстве случаев под фотографией было написано: «Хрущёв учится быть общительным».

Для советских людей эта выставка стала настоящим прорывом. Они впервые увидели американскую косметику, одежду, пластиковые пакеты. Попробовали ту же пепси-колу, которую посетителям раздавали бесплатно. Особый фурор, разумеется, произвели американские автомобили.

«Time Magazine» об этой выставке напишет: «Ее можно назвать судом американского планирования, таланта и настоящей изобретательности. Все прекрасно и безупречно организовано и представляет и американскую науку, и технику, и культуру».

Действительно, та выставка перевернула представление многих жителей СССР о заграничной, в первую очередь американской, жизни. Шашлычный павильон, ясное дело, затерялся среди изобилия ярких и функциональных товаров народного потребления. Зато сегодня таковых хоть отбавляй, и «Шашлычная» воспринимается как редкий артефакт.


3 Крыша для художников и музыкантов


Одним из ярчайших феноменов летнего московского общепита была крыша дома Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, 10. Он был построен для собственных нужд в 1913 году модным в то время архитектором Эрнст-Рихардом Карловичем Нирнзее. Сам архитектор был влюблен в свою крышу. Писал еще во время строительства: «Поверите ли, я до сих пор не могу налюбоваться видом Москвы отсюда…».

А потом на крыше был устроен ресторан.
Это заведение сразу же полюбилось публике, особенно творческой. Если купцы, мещане и простые обыватели предпочитали держаться поближе к земле, то поэтов, художников и музыкантов безудержно тянуло высоко в небеса. Валентин Катаев писал: «Десятиэтажный дом в Большом Гнездниковском переулке, казавшийся некогда чудом высотной архитектуры, чуть ли не настоящим американским небоскребом, с крыши которого открывалась панорама низкорослой старушки Москвы, долго еще назывался «дом Нирензее» – по имени его бывшего владельца».

Это кафе так и назвали – «Крыша». Журнал «Красная Нива» писал: «Крыша московского небоскреба. Гнездниковский п., 10. Единственное летом место отдыха, где в центре города представляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом – незабываемые виды на всю Москву с птичьего полета… Подъем на лифте с 5 часов вечера беспрерывно. Входная плата на крышу с правом подъема 20 к. Оркестр с 9 часов вечера».

Очевидно, что лифт, который так настойчиво рекламировал журнал, тоже был для Москвы делом новым. Михаил Булгаков же писал в очерке «Сорок сороков»: «На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево больших, живых городов, но снизу сквозь тонкую завесу тумана подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства…

Внизу было занятно и страшновато. Нэпманы уже ездили на извозчиках, хамили по всей Москве. Я со страхом глядел на их лики и испытывал дрожь при мысли, что они заполняют всю Москву, что у них в кармане золотые десятки, что они меня выбросят из моей комнаты, что они сильные, зубастые, злобные, с каменными сердцами».

Он же описывал и ресторан: «На нижней платформе, окаймляющей верхнюю, при набегавшем иногда ветре шелестели белые салфетки на столах, и фрачные лакеи бежали с блестящими блюдами. Нэпманы влезли и на крышу. Под ногами были четыре приплюснутые головы с низкими лбами и мощными челюстями. Четыре накрашенных женских лица торчали среди нэпмановских голов, и стол был залит цветами. Белые, красные, голубые розы покрывали стол. На нем было только пять кусочков свободного места, и эти места были заняты бутылками. На эстраде некто в красной рубашке, с партнершей – девицей в сарафане – пел частушки:

У Чичерина в Москве
Нотное издательство!

Пианино рассыпалось каскадами.
– Бра-во! – кричали нэпманы, звеня стаканами. – Бис!
Приплюснутая и сверху казавшаяся лишенной ног девица семенила к столу с фужером, полным цветов.
– Бис! – кричал нэпман, потоптал ногами, левой рукой обнимал даму за талию, а правой покупал цветок. За неимением места в фужерах на столе он воткнул его в даму, как раз в то место, где кончался корсаж и начиналось ее желтое тело. Дама хихикнула, дрогнула и ошпарила нэпмана таким взглядом, что он долго глядел мутно, словно сквозь пелену. Лакей вырос из асфальта и перегнулся, нэпман колебался не более минуты над карточкой и заказал. Лакей махнул салфеткой, всунулся в стеклянную дыру и четко бросил:
– Восемь раз оливье, два лангет-пикана, два бифштекса.

С эстрады грянул и затоптал лихой, веселый матросский танец. Замелькали ноги в лакированных туфлях и в штанах клешем».

Впрочем, со временем дом перестал поражать своей невиданной высотой. Маяковский писал в поэме «Пятый интернационал»:

Помните,
дом Нирензее стоял,
Над лачугами крышицу взвеивая?
Так вот:
теперь
под гигантами грибочком
эта самая крыша
Нирензеевая.

Однако ресторан еще на протяжении некоторого времени продолжал радовать охочих до беззаботных развлечений москвичей.


4 Пышкинские огурцы и тепличная клубника


Самой популярной дореволюционной летней площадкой был, разумеется, ресторан Крынкина, располагавшийся на Воробьевых горах. Он чудесным образом вырос из деревенского трактира крестьянина Степана Крынкина. Таковых трактиров по России были тысячи, но судьба улыбалась не каждому. Крынкину повезло.

Этот ресторан под открытым небом (разве что с тентами на случай дождя) в первую очередь славился своим прекрасным видом на Москву. Но и кухня тут была необычайно хороша. Пряные малосольные огурцы с огородов Пышкина, кругогодичные тепличные фрукты – клубника, дыни и арбузы, молочные поросята, невиданный деликатес – сельдерей. Все это, безусловно, привлекало как москвичей, так и туристов.

Валентина Ходасевич вспоминала: «Это было знаменитое место. Там можно было, правда, дорого, но хорошо поесть. Знаменитые были там раки – таких огромных я больше никогда нигде не видела. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские. Были и закрытые помещения, и огромная длинная открытая терраса, подвешенная на деревянных кронштейнах – балках, прямо над обрывом. На ней стояли в несколько рядов столики. Очень интересно было сверху смотреть на всю Москву (именно всю, так как во все стороны видно было, где она кончалась, – не так, как теперь). Я никак не могла понять, почему про Москву говорят «белокаменная». Ведь с террасы Крынкина я видела в бинокль главным образом красные кирпичные дома. Особенно мне нравилось наблюдать веселую жизнь внизу по склону, среди деревьев. Мелькали маленькие яркие фигурки, то скрываясь, то появляясь. Взлетали на качелях девушки и парни, визжали, играли в горелки и прятки. Я готова была просидеть или даже простоять, наблюдая все происходящее, хоть целый день. Иногда я уговаривала родителей спуститься вниз по склону в лес, и, нагулявшись там, мы опять, вторично возвращались наверх в ресторан и опять закусывали.

К этому времени в ресторане многие были странно шумными или разомлевшими и требовали цыган. Под их за душу хватающие песни, романсы и танцы сильно расчувствовавшиеся толстые бородатые купцы в роскошных поддевках и шелковых косоворотках начинали каяться, бить рюмки, вспоминать обиды и со вздохами и охами плакать и рыдать, стукаясь головой об стол и держась рукой за сердце. До сих пор запомнилось это свинство. Требовали подать на стол понравившуюся цыганку. Их старались унять и подобострастным голосом говорили: «Ваше благородие, рачков еще не угодно ли-с? Можно подать сей минут!»

Крынкин был брендом, и неудивительно, что москвичи даже подумать не могли, чтобы вместо него на Воробьевых хозяйничал бы кто-нибудь другой. И в газетах появлялись сообщения: «Вчера состоялись торги на сдачу ресторана на Воробьевых горах. Соискателем явился только один нынешний содержатель г. Крынкин, которому ресторан и сдан на 24 года, по четыре тысячи рублей в год, с обязательством построить здание по проекту, утвержденному городской управой».
Похоже, если бы не революция, крынкинский бизнес процветал бы и сегодня.

5 На чашку чая

И все же самым сладостным было и остается долгое, практически бесконечное чаевничанье на собственной подмосковной даче. Вот где можно безгранично реализовать свою фантазию.
Вот как, по воспоминанию очевидца, пил свой дачный чай один из знаменитых богачей Москвы Иван Терлецкий в своем имении в Гирееве: «Вечером он любил сидеть на балконе своего дома, пить чай с близкими и смотреть на расстилающееся перед ним поле, на возвращавшихся с работ на его полях многочисленных пололок и косарей. Зачастую он останавливал их, заводил граммофон (тогда это была новинка) и заставлял их плясать. Затем он пригоршнями бросал в толпу золотыми. Сказывали, что он любил шутить над местным урядником, давая ему закуривать, зажигал сторублевую кредитку от пламени свечи».
Но такое чаепитие, конечно же, было доступно далеко не каждому.
Источник: "Московская перспектива"